Five Poems

by Dmitry Kuzmin / Дмитрий Кузьмин

* * *

Василию Чепелеву

Я в детстве много пропустил. Мне было не с кем
играть в больницу, я никогда
не держал в руках стетоскопа,
а странно, правда, –
тёплыми руками
держать холодный металлический предмет
и прикасаться им к чужой, но тоже тёплой коже –
вы оба тёплые, но между вами холод
металла (лишь однажды
в элитной поликлинике, куда меня по блату
привёл один мой мальчик,
я видел, как сперва их согревают –
и стетоскоп, и ложечку для горла, –
оказывается, есть для этого специальная плитка), –
теперь уже не то: теперь мне проще
коснуться сразу пальцами, пусть даже
холодными, твоей чуть тёплой кожи,
потом спуститься ниже,
нам не нужны никакие посторонние предметы,
ещё мы молоды, уже раздеты,
но раньше, раньше – когда трогать
решался лишь себя, – посредством стетоскопа
коснуться можно было, а рукою – невозможно, –
я это в детстве пропустил.

* * *

Снилась переписка двух влюбленных
Выпускной класс, середина восьмидесятых
Одинаковый круглый почерк (один из них снимал копии? для меня?)
Зимние и весенние письма – от избытка чувств
Летние – на каникулах порознь
Последнее, сентябрьское, от нее, с объяснением причин разрыва
... ты всегда только о своем, о том, что тебя волнует.
Ты писал, как тебе нравятся эстонские джазисты, –
я выписала на три месяца "Эстонию сегодня", чтобы узнать о них хоть немного
(не могло быть такого издания, да еще чтобы там писали о джазе),
ты писал о своей любви к трамваям и троллейбусам –
я не могла с этим ничего сделать...
Кажется, ей следовало бы взять к этому письму эпиграф:
О если бы ты был холоден или горяч!
Я хотел бы, чтобы мне писали письма о трамваях и эстонских джазистах.
Оправдания уходящего, уже всё решившего для себя,
как-то всегда мимо цели.
Я читаю всё это в поезде, в пустом плацкарте, и пропускаю свою станцию,
рюкзак застревает в ящике для багажа, и нигде не видать стоп-крана,
за окном набирает скорость желтый невыразительный пейзаж,
а ведь где-то здесь я должен был встретиться с тобой,
картинка рассыпается, волна уплывает, уходит, и не подкрутить верньеры,
время проснуться, у соседей в телевизоре "Улица Сезам",
ломит шею и грудь – то ли от позавчерашних засосов, то ли от начинающегося гриппа,
никогда, уже никогда мне не будет семнадцать.

Прошлогодние фотографии с Селигера

Озеро отступило, а лодки остались на привязи.
Стелются вокруг острые длинные травы.
На снимке ты сидишь на бортике плоскодонки,
погрузив ноги в травяные волны,
в ярко-желтой ветровке, чумазый после ночи у костра.
Шоссе на Осташков шелестит легковушками
и взревывает грузовиками у меня за спиной,
не попадая в кадр. Через дорогу
заброшенный двор авторемонтных мастерских
с поржавевшими остовами ЗИЛков,
выгоревшая голубизна кабин еще бледней от плохой печати.
Того же цвета небо над соснами,
на самой верхотуре стучал дятел,
мелькал красной шапочкой, но вышло бы слишком мелко.
Дальше начинается широкий песчаный просёлок
под названием Проспект Коммунаров,
ты снят со спины, уходящим в светлое будущее.
На углу бревенчатый Дом пионеров,
у входа лежат два смешных каменных крокодила,
одному кто-то ухитрился отбить хвост.
Блекло-розовый вокзал заперт на амбарный замок,
ты задремал на лавочке перед входом,
сзади виден здоровенный прогуливающийся петух.
На следующем снимке уже Великие Луки,
и я мою голову под колонкой на фоне кирпичной пятиэтажки,
как в рекламе шампуня Wash & Go.
Нынешним летом я был в Германии, ты – в Анапе.

***

Д.К.

Один 27-летний поэт,
находясь в сильном подпитии,
назвал одного 38-летнего поэта
фамильярно-приятельски – Митькой.
Тогда одна 23-летняя поэтесса
со всей возможной язвительностью
заметила ему, что, пожалуй,
одного 54-летнего поэта
он бы сейчас назвал Сережкой.
Присутствовавший при этом
один 17-летний поэт
посмотрел на нее восхищенно.
А 38-летний поэт вдруг вспомнил
одно место из мемуарного очерка
одного 62-летнего поэта
об одном 70-летнем поэте,
умершем 25 лет назад:
незадолго перед смертью тот
предлагал теперешнему мемуаристу
называть его без отчества и на ты,
а мемуарист не решился, о чем
с каждым годом всё больше жалеет.
После этого очерка 38-летний поэт
сделал над собой усилие и в переписке
стал называть 62-летнего поэта
полным именем, но без отчества,
но на Вы, потому что ему 62-летний поэт
ничего не предлагал, хотя свои письма
подписывал уменьшительным Гриша.
После этого эпизода 23-летняя поэтесса
отправилась гулять под ночным дождем
с 17-летним поэтом,
27-летний поэт уснул,
а 38-летний поэт написал это стихотворение
и задумался, кому его посвятить,
остановившись в итоге
на 17-летнем поэте,
потому что больше всего ему хотелось
быть с ним или быть им,
что, впрочем, одно и то же,
и еще потому, что у них двоих
оказались одинаковые инициалы.

* * *

Славику

Я не смог взять тебя, а ты так хотел,
так просил, сильными пальцами
так раздвигал свои ягодицы,
чтобы мне было легче войти,
а у меня уже не стоял – от усталости и недосыпа,
от страха, что тебе, в первый раз, будет больно,
от того, что две ночи и день между ними
мы занимались – –

– сняли номер
на твое имя (с приезжих из России тройная плата),
я догадался с обеих кроватей матрасы
стащить на пол – hand-made kingsize, –
чтобы тебе, почти двухметровому, в краткие
промежутки сна не подгибать ноги,
ты догадался убогий настольный светильник
поставить за штору, чтобы мягким
красноватым светом – –

– стянул с досадой
бесполезный презерватив, липкий от крема для рук "Ромашка",
повторяя: "Извини, это я виноват, не могу, устал," –
ты улыбнулся: "Теперь тебе есть зачем
еще раз приехать," – и я откинулся на спину,
чтобы, отдаваясь, видеть твое лицо,
напряженно прищуренные глаза,
резкий очерк скул с трехдневной щетиной,
судорожно сжатые губы за миг до последнего хриплого – –

– к девяти утра
надо было съезжать, я поставил будильник
на мобильном, но толком заснуть не мог,
пока ты, свернувшись калачиком,
головой прижимался к моей груди,
мы в дремоту сползали попеременно,

и однажды, думая, что я сплю,
ты прошептал: "Не хочу с тобой расставаться" – –

– в полночь в Брянске
российский паспортный контроль, и почему-то
с вокзала играет музыка, лом обходчика звенит,
переводя ручную стрелку, фонарь светит с платформы
соседу снизу, дочитывающему Перумова,
через проход раздевается некрасивый курсант,
рисунок волос на его груди повторяет твой,
вот теперь бы я – –

© Dmitry Kuzmin / Дмитрий Кузьмин. All rights reserved.